     Уже месяц, как закончилась война. Наш полк стоял в Кенигсберге и нес в основном охранно-караульную службу. Была обычная суббота, и для нас, как и всегда, была подготовлена полковая баня. Весь свободный состав роты, включая меня, пятнадцатилетнего сына полка, дождавшись своей смены, ввалился в раздевалку, расхватал немногочисленную помывочную утварь предался нехитрому солдатскому удовольствию. Находясь в окружении сильных молодых обнаженных тел, я всегда терялся, стеснялся, необъяснимое волнение, которое отзывалось в моем полудетском организме напряжением всех членов, так что мне приходилось стыдливо прикрываться то мочалкой, то тазиком и как можно быстрее заканчивать мытье.
     Так было в этот раз. в раздевалку, я быстро вытерся и нацепил трусы и майку, пока никто не стал свидетелем моего неоправданного возбуждения. Пользуясь тем, что помещение роты находилось в двух шагах от бани, я не стал надевать форму, а только сунул ноги в сапоги и, бросив остатки одежды в мешок, побежал в казарму. Тут-то все и произошло.
     То ли сапоги мокрыми, то ли быстро бежал, но когда я сбегал по дощатому настилу, перекинутому с одного берега канавы на другой, ноги мои соскользнули, и проехался спиной и, в основном, задом по не струганным доскам. Боль от десятка заноз и ссадин заставила меня заорать, но так как сам себе я помочь не мог, то пришлось идти в санчасть.
     Семеныч, наш хирург, добрый и заботливый, обычно покровительствующий мне во всем, на раз был сильно занят. Быстро осмотрев меня, он бросил: "Надька справится" и отправил меня медсестре в перевязочную. Я остолбенел. Представив себе процедуру лечения у молоденькой (двадцати пяти медсестры Надьки, я ужаснулся. Меня ж потом засмеет вся рота. - Семеныч, миленький, лучше давай я подожду, мне не к спеху, - канючил я, больше понимая, что Семенычу не до меня, и от Надьки мне не отвертеться.
     Бесполезно прождав час, я, как на Голгофу, поплелся в перевязочную, в надежде, что Надька куда-нибудь умотала. Но она была на месте. Я нехотя поведал о своей беде. Ее заливистый смех настроения мне не прибавил. С трудом она уложила меня на топчан. - Будь что будет, решил я, стиснув зубы, и отвернулся к стене, закрыв глаза. - Сейчас, миленький, все сделаем, один момент. Все колючечки вынем у нашего ежика, шептала она, задирая мне майку и стаскивая трусы. Стыд настолько меня захлестнул, что боли я не испытывал, и только вдавливался в топчан. Однако постепенно я стал ощущать ее легкие ласковые прикосновения, поглаживания. А когда она перешла к обработке нижней части таза, я даже почуствовал известное расслабился. Правда по моим ощущениям